ГЕНОЦИД

     Советские власти основательно подготовились к геноциду по национальному признаку. По данным Б. Пинкуса, ещё весной 1934 года ЦК ВКП(б) потребовал собрать полные и точные сведения обо всех немцах, работающих в СССР. Сей титанический "труд" осуществлялся на местах по линии наркоматов и других госучреждений. При этом никто из непосвящённых не должен был знать, что верхи интересуются данным вопросом. С тех пор погромные списки дожидались в сейфах своего часа.

     В это же время нас "взяли на карандаш" и в нацистской Германии. Германскому зарубежному институту (Deutsches Auslandsinstitut) в Штутгарте было поручено составление центральной картотеки с данными на всех немцев за рубежом. К концу 1939 года институт учёл уже 300.000 российских немцев, включая проживающих за океаном. Эта процедура, в ходе которой фиксировались фамилия, имя, возраст, происхождение, профессия, место жительства, а также наличие в прошлом собственности в России, должна была, по замыслу инициаторов, подготовить почву для завязывания контактов с российскими немцами и использования наших людей германскими властями на территории СССР.

     Нельзя не отметить, что национал-социалистские бонзы вовсю спекулировали на положении российских немцев ещё до своего прихода к власти, и не только по случаю упомянутой помощи голодающим. Так, остзейский немец А. Розенберг, который считался в то время ближайшим соратником Гитлера и главным экспертом НСДАП по проблемам немецкой диаспоры на Востоке, требовал от правительства Веймарской республики оказания материальной помощи российским немцам, желающим эмигрировать из СССР, и даже грозил советским властям, чинившим препятствия выезжающим, разрывом дипломатических отношений. Но в полной мере отношение нацистов к нашей национальной группе высветилось, конечно, только начиная с 1933 года.

     По подсчету историка А. Буллока, за пределами Третьего рейха (в его первоначальных границах) проживали - ни много, ни мало - 27 миллионов немцев. Политике в отношении этой массы людей, разбросанных по странам и континентам, гитлеровцы придавали серьезное значение. Использованием немецкой диаспоры в целях пропаганды и сбора информации занималось, по меньшей мере, семь(!) нацистских органов.

     В 30-х годах была создана так называемая заграничная организация НСДАП во главе с молодым честолюбцем, гаулейтером Э. Боле, родившимся в Англии и выросшим в Южной Африке. Задним числом фюрер мотивировал данный шаг несостоятельностью германской дипломатии, которая-де "не удосужилась взять под опеку зарубежных немцев, ознакомить их с нашими идеями и обеспечить их общее руководство". При этом Боле одновременно были переданы функции статс-секретаря МИДа. Выступая на Нюрнбергском партайтаге в 1935 году, он возвестил: "Сейчас мы переживаем разгар борьбы за создание нацистской Германии за границей. (...) Мы знаем лишь одно понятие - абсолютного немца, который всегда и везде остаётся немцем и только немцем. Это же делает его нацистом. Кровь должна быть сильнее паспорта!" К ведомству Боле была близка соответствующая организация СС во главе с "сильным человеком" Гиммлера В. Лоренцем, созданная в 1935 году. Но ведущую роль в политике по отношению к немецкой диаспоре играл до поры до времени Гесс, заместитель Гитлера по партии. А с 1939 года "опека" зарубежных немцев была поручена ещё и Гиммлеру, назначенному рейхскомиссаром и уполномоченным НСДАП "по укреплению германской народности" (deutsches Volkstum). Гиммлеровская спецслужба относилась к СС и подчинялась лично фюреру, занимаясь возвращением зарубежных немцев в Рейх и подготовкой новых территорий для немецкой "колонизации".

     Как справедливо отметил Б. Пинкус, громогласная пропаганда перечисленных ведомств могла лишь усилить подозрения сталинской верхушки и побудить её еще более агрессивно относиться к немецкому меньшинству, которым, якобы, "дирижировали извне". Но какое дело было нацистам до последствий их политики для тех, кого они столь "заботливо" опекали! Выступая перед представителями немецкой диаспоры в 1934 году, Гитлер совершенно недвусмысленно выразил свой подход к ним: "В ваши задачи не входит отстаивать парламентские права и ограниченные свободы зарубежных немцев. В дальнейшем эти права и свободы скорее станут для нас обузой, чем поддержкой. Исходя из этого, вам следует не своевольничать, руководствуясь своими благими намерениями, а ждать команды, которая прозвучит из-за вашей спины. Сверху виднее: то, что кажется вам полезным, на самом деле может оказаться вредным. Таким образом, я требую от вас слепого повиновения. Не вам решать, что вам делать на своём участке".

     Более чем закономерно, что никакие "компетентные" службы и лица не были в состоянии приблизить чванливых гитлеровских всезнаек к пониманию проблем российских немцев. По свидетельству главы Данцигского сената Г. Раушнинга, Гитлер говорил ему всё в том же 1934 году: "Германия и Россия удивительным образом дополняют друг друга. Они просто созданы друг для друга. Но именно в этом и заключается опасность для нас: Россия может засосать и растворить наш народ в своих просторах. Замечали ли Вы, что немцы, долго пробывшие в России, никогда не могут вновь стать немцами? Они заворожены огромными пространствами". Приходится ли удивляться, что Э. Боле так и не удалось сколотить на подобной "идейной базе" организацию НСДАП вокруг германского посольства в Москве, чтобы обеспечить пресловутое "общее руководство" российскими немцами?

     Неадекватный, мягко говоря, уровень представлений о нашем народе фюрер сохранил и в дальнейшем. В одной из своих излюбленных "застольных бесед", рисуя фантастические картины "колонизации" завоёванных восточных территорий, он воскликнул: "Те, кто вырастет там, полюбят свою родину и однажды, подобно немцам Поволжья, навсегда свяжут свою судьбу с этими землями". И это было сказано, заметим, в феврале 1942 года, когда немцы Поволжья давно уже находились за тридевять земель от их родных мест! Не менее фантасмагорично изречение Гитлера полгода спустя: "Не стоит удивляться тому, что у многих жителей Украины явственные признаки принадлежности к нордической расе. Ведь там когда-то были огромные германские поселения". Едва ли сам фюрер смог бы вразумительно объяснить, какие "германские поселения" он имел в виду. Очевидно лишь, что не те реальные немецкие колонии, которые образовались на Украине в XVIII-XIX веках и ещё отчасти сохранились к моменту данного словоизвержения. Они не могли способствовать распространению "нордической расы" уже потому, что их обитатели жили замкнуто и почти не вступали в межнациональные браки.

     Между тем оба преступных государства вынашивали в отношении нашего несчастного народа далеко идущие планы. В то время, когда мы понадобились Сталину в роли козлов отпущения и безотказной дармовой рабсилы далеко на востоке, рейхсминистр оккупированных восточных территорий Розенберг советовал Гитлеру переселить немцев Поволжья и Кавказа (не считая "менее ценных элементов") в Прибалтику, Западную Польшу или Украину и даже включить Республику на Волге в состав расширенной Донской казачьей области либо Украинского государства, "чтобы полностью вывести её из-под русского влияния".

     Эти абсурдные идеи вполне соответствовали представлению фюрера о дальнейшей судьбе зарубежных немцев: либо завоевать территории их расселения, либо "забрать" оттуда немцев в Германию. В противном случае, считал Гитлер, неизбежно вырождение и гибель этих немецких групп от "инцухта" (кровосмешения). Лучшие их элементы, по его мнению, регулярно поступали на государственную службу стран своего проживания, утрачивая при этом национальные черты. "Если производить такой отбор на протяжении веков, - философски заметил фюрер, - то в итоге останется одно дерьмо."

     Оригинальным в этих измышлениях являлся разве что специфичный гитлеровский лексикон. Сам же вывод о том, что зарубежные немцы находятся "не на месте", был сделан пангерманистами задолго до появления подобных мифов в "Майн Кампф", программе НСДАП или речах фюрера. Так, Комитет по германской восточной политике, следовавший ориентации одного из будущих попутчиков Гитлера, генерала Людендорфа, ещё в 1917 году предложил поменять местами(!) российских немцев с народами прибалтийских губерний России. По замыслу инициаторов, 2 миллиона трудолюбивых и многодетных немецких крестьян явились бы для Германии хорошей компенсацией за войну, поскольку "живой капитал всегда стоит больше мёртвого". Вот кем мы были (и во многом остаёмся) для политиков с исторической родины!

     Советский диктатор, держа нужную категорию населения в своих руках, без труда опередил германского коллегу-соперника. Информация о выселении немцев Поволжья донеслась до Третьего рейха в начале сентября 1941 года и несколько позже была обнародована в германской печати. Однако, по данным И. Фляйшхауэр, фюрер узнал о депортации от Розенберга лишь 29 сентября, когда она уже практически завершилась. Но министр был настолько далёк от реальности, что и тогда ещё убеждал скептически настроенного Гитлера в возможности переселения немцев Поволжья на Кавказ. А заодно ведомство Розенберга издало "Директивы для радиопропаганды по высылке немцев Поволжья в Сибирь", в которых требовало в виде возмездия за выселение Сталиным немцев депортировать из Центральной Европы на восток ... местных евреев.

     Поражает омерзительная идентичность образа мыслей и действий двух кровавых режимов. Та же шизофреническая "геополитика", основанная на насильственном перемещении огромных масс людей, то же наказание целых народов за "преступления", о которых они узнавали лишь от своих палачей.

     А вот по многообразию подобных акций Адольф и в подмётки не годился старшему собрату. Да и то сказать, у Иосифа было в запасе куда больше драгоценного времени. Он использовал его сполна, успев поголовно депортировать 15(!!!) народов и национальных групп - от корейцев с Дальнего Востока в середине 30-х годов до греков из Грузии в конце 40-х. По словам Солженицына, человеческая память не сохранила воспоминаний о злодеяниях подобного рода.

     В "секретном" докладе на XX съезде КПСС Н. Хрущев также по-своему заклеймил сталинскую депортацию народов ("забыв" по обыкновению упомянуть о выселении российских немцев): "Украинцы избежали этой участи потому, что их слишком много и некуда было выслать. А то он бы и их выселил". Многие западные комментаторы восприняли эту фразу буквально. Между тем она вызвала в зале, как это ни чудовищно, ... смех и оживление. К сведению любителей кладбищенского юмора с партбилетами и без оных: в 1962 году адмирал И. Исаков поделился с писателем К. Симоновым ещё одной подобной информацией. Оказывается, Величайший геополитик совершенно серьёзно рассуждал во время советско-финской войны о выселении всех жителей Финляндии: "В чём дело - население Финляндии меньше, чем население одного Ленинграда! Можно переселить". Увы, блицкриг против небольшого мужественного народа обернулся конфузом, и пришлось утешиться депортацией его российских соплеменников - финнов-ингерманландцев.

     Говоря о выселении Сталиным российских немцев, автор "Архипелага ГУЛАГ" отметил: "Это был его первый национальный эксперимент подобного рода, это было ему интересно теоретически". Что верно, то верно - восточный вождь отличался поистине убийственной склонностью к теоретическим изысканиям. Так, в 1913 году, когда будущий фюрер ещё и не думал садиться за "Майн Кампф", Сталин с подачи Ленина уже размышлял о судьбах национальных меньшинств России, разбросанных по её территории. Вердикт, вынесенный в наиболее известном сталинском опусе по национальному вопросу, гласил: ввиду экстерриториальности не считать их нациями и тем самым не числить за ними права на самоопределение. Дальше - больше. В тезисах к X съезду партии в 1921 году Сталин отказал этим народам, названным им "текучими" и "вкрапленными" в инонациональное компактное большинство, даже в наличии "классового строения"(!). В качестве примера приводились поляки, евреи, а также латыши с эстонцами. ЦК воспринял новое слово в теории без возражений. Зная о будущей участи перечисленных народов, невозможно отделаться от впечатления, что всё это - не просто бред безграмотного большевистского лидера. Нетрудно заметить, что в "особом списке" оказались одни европейские этносы, которые Сталин выкорчёвывал в годы своего правления с особым рвением.

     Отдавая дань "теоретическому" обоснованию национальной политики, прагматичный вождь никогда не отрывался от грешной практики. В конце 1920 года он с энтузиазмом доложил на съезде народов Терской области о многообещающем эксперименте: поскольку казачество оказалось, по мнению большевистских властей, вероломным, "пришлось выселить провинившиеся станицы и заселить их чеченцами". А чтобы осчастливленные горцы не забывались, Сталин прозрачно дал им понять, что от аналогичного "наказания" не застрахован никто. До полного торжества идеи "коллективной национальной вины" оставался по историческим меркам совсем пустяк - каких-то два десятилетия.

     Будто предчувствуя это эпохальное событие, грузинский поэт Г. Леонидзе воскликнул, обращаясь к Хозяину в 1937 году:

     Солнцу подобен, по тверди и водам
     Мудрость свою ты разлил навсегда.
     Гнёзда навеки вернул ты народам,
     Выпавшим встарь из родного гнезда.

     Тот не замедлил в очередной раз явить свою мудрость и для начала разогнал все национальные районы и сельсоветы³⁶. А несколько раньше он сам пророчески выдал наиболее хлёсткую оценку своего "нового" подхода к национальной проблеме: "Национальный и расовый шовинизм есть пережиток человеконенавистнических нравов, свойственных периоду каннибализма".

     Красноречивым свидетельством поворота в области национальной политики можно считать Постановление ЦК ВКП(б) от 5 ноября 1934 года "О борьбе с контрреволюционным фашистским элементом в немецких колониях", породившее настоящий разгул политических репрессий в отношении неугодной национальности. Заявив, что "в районах, населённых немцами, за последнее время антисоветские элементы активизировались и открыто ведут контрреволюционную работу", ЦК обязал партийцев разъяснить немцам, "что советская власть не потерпит малейших попыток антисоветских действий и не остановится перед тем, чтобы отказать им проживать в СССР и изгнать из пределов СССР". Хотя в качестве предлога использовались при этом реальные факты получения некоторыми российскими немцами индивидуальной гуманитарной помощи из-за рубежа в условиях голода 1933 года, "логика" и тональность данного демарша как две капли воды напоминают зловещий указ от 28 августа 1941 года: то же предъявление совершенно абсурдных и бездоказательных обвинений, та же депортация "виновного" народа (на сей раз - за границу) под предлогом его мифических подрывных действий.

     Думается, прав Б. Пинкус, который отметил, что в 30-х годах основные тенденции сталинской политики, направленной на постепенное уничтожение национальных культур, выявились достаточно чётко. От этого страдали в первую очередь наиболее беззащитные нацменьшинства, у которых не было своих территориальных образований или имелись лишь соответствующие структуры низших рангов. Именно для того, чтобы иметь в запасе побольше подобных уязвимых народов, и была затем осуществлена беспрецедентная сталинская акция по массовой ликвидации национальных образований и изгнанию их жителей. Четвёртому классику марксизма было не с руки довольствоваться эпитетом "враг народа", изобретённым еще во времена якобинского террора и широко использовавшимся большевиками в первые годы их пребывания у власти. Он ввёл во внутриполитическую жизнь новое гениальное понятие "народы-враги". В результате принцип "разделяй и властвуй", который всегда был излюбленным орудием коммунистических вождей, приобрёл невиданные доселе очертания.

     Это, разумеется, не означает, что у Сталина имелась тщательно продуманная и спланированная стратегия национальной политики. Ничего подобного у него не было, впрочем, и во всех других областях государственной деятельности. Взамен, однако, хитромудрый вождь обладал поистине дьявольским тактическим чутьём, позволявшим почти безошибочно предпринимать лишь такие действия, которые бы в максимальной степени способствовали усилению его и без того тотальной власти над страной.

     Воплотив некоторые свои задумки в 30-х и 40-х годах, искушённый теоретик и практик геноцида не угомонился и к началу 50-х. В стране развернулась невиданная по масштабам и разнузданности борьба с "низкопоклонством перед Западом". Сам Сталин, по свидетельству К. Симонова, высказался по поводу происхождения ненавистных "поклонов" вполне недвусмысленно: "Эта традиция отсталая, она идёт от Петра. У Петра были хорошие мысли, но вскоре налезло слишком много немцев, это был период преклонения перед немцами". Однако даже непревзойденному корифею, видимо, не удалось придумать, чем же ещё уязвить затравленных вконец российских немцев. Пришлось обратить свои взоры на другого традиционного "внутреннего врага".

     После ареста "врачей-вредителей" Сталин разжёг такую ярую антисемитскую кампанию, что трудно было не прийти к выводу: грядёт новое свершение - изгнание евреев по-советски. Есть свидетельства, что подготовка к нему велась полным ходом, пока не сыграл в ящик сам вождь и учитель всех народов. А ведь к этому времени Нюрнбергский трибунал, а затем ООН давно уже признали выселение и депортацию народов преступлениями против человечества. Была даже принята международная конвенция о предупреждении и наказании геноцида, предусматривавшая ответственность за это тягчайшее злодеяние любых виновных лиц, включая государственных деятелей. Нечего и говорить, что преступления сталинской клики против народов СССР полностью соответствовали всем признакам геноцида, сформулированным в этом документе.

     Лицемерие и лживость коммунистического режима всегда были его характернейшими атрибутами³⁷. Но едва ли эти качества принесли бы правителям СССР столько политических дивидендов, не будь западные страны, считающие себя демократическими, в такой мере привержены бесстыдной практике "двойного стандарта". Её суть наиболее доходчиво растолковал Президент США Т. Рузвельт применительно к одной из подопечных латиноамериканских "горилл": "Да, это сукин сын, но это наш сукин сын!" В результате на Западе с пеной у рта бичевали геноцид во вражеской Германии и спокойно закрывали глаза, когда он творился в СССР, коль скоро эта тираническая империя фигурировала среди партнеров "демократий". А советские словоблуды во главе с непревзойдённым гуманистом А. Вышинским тем временем изощрялись в клятвах верности правам человека на всевозможных форумах "демократических наций".

     Как это обычно бывает с диктаторами, Сталин не оставил после себя достойной замены. Его ученики и соратники оказались по части политического камуфляжа сущими младенцами. Похоже, они всерьёз восприняли собственные измышления о причинах поголовной депортации целого ряда народов СССР. Согласно новым веяниям, в хрущёвско-брежневские времена больше не велено было числить наших соплеменников по ведомству диверсантов и шпионов. Но власти тем охотнее подогревали бредовые россказни об отправке российских немцев в глубокий тыл ради их же блага в условиях приближения германских войск. Какая душещипательная отеческая забота! И нас хотели заставить поверить, что она была, якобы, проявлена в то самое время, когда в окружении оставлялись целые армии, а на оккупированных территориях бросались на произвол судьбы десятки миллионов людей?!

     Смягчив, а затем приостановив репрессии против национальных меньшинств, недалёкие сталинские наследники, очевидно, не подозревали, что подрубают под корень сами основы вскормившей их системы. Тоталитарный режим коммунистического помёта обладал уникальной особенностью, далеко ещё не осознанной в должной мере. Он попросту не мог существовать без непрестанной борьбы с "врагами".

     На первые десятилетия для выживания системы хватило классовых недругов - помещиков, капиталистов, нэпманов, "кулаков" и прочая, и прочая, и прочая. Но к середине 30-х их всех успешно извели. Пришла пора подбросить в государственную топку новый горючий материал. Искусно раздувая и провоцируя внешние конфликты, предусмотрительный вождь не забыл и о поиске внутренних врагов. В лице целых народов их было под рукой более чем достаточно. Оставалось лишь настроить репрессивную машину на преследования по чисто национальному признаку. Благо, опыт по доставке в ГУЛАГ национального контингента (разного рода групп "врагов Советской власти" из Закавказья, Средней Азии, а затем и других регионов) накапливался в СССР ещё с начала 20-х годов.

     Фабриковать извергов, исходя из содержания так называемой пятой графы, оказалось технически несравненно проще, чем следовать туманным "классовым" критериям³⁸. Единственным неудобством являлась при этом традиционная интернационалистская фразеология большевизма. Однако, когда дело касалось личной власти и коренных интересов режима, для Сталина не существовало идеологических догм.

     И вот его преемники неосторожно решили, что коммунистическая система может ограничиться борьбой с внешними врагами. С этого момента она лишилась своей главной цементирующей основы. Сегодняшние наследники тоталитаризма, выряженные в демократические вицмундиры, пытаются сохранить и укрепить свою власть, избавившись от Советов и, в то же время, вернувшись к охоте на внутренних врагов по классическим "советским" образцам. Если подобные потуги увенчаются успехом, тоталитарный режим может обрести второе дыхание, и тогда ни один из народов бывшего СССР не будет застрахован от новых, быть может - ещё более страшных ГУЛАГов. Закрывать глаза на эту опаснейшую тенденцию, по моему глубокому убеждению, попросту преступно.

     ...Б. Пинкус справедливо отметил, что насильственное переселение немцев Поволжья явилось одной из первых широкомасштабных акций, осуществлённых Советским государством после выхода из паралича начального периода войны. Какое бы значение ни придавалось в СССР "национальной политике", столь завидная оперативность, отнюдь не типичная для тогдашней правящей клики, объяснима, видимо, лишь при одном условии: планы депортации российских немцев в случае войны с Германией были подготовлены загодя. Полагаю, что полное вскрытие потайных кремлёвских архивов тех лет позволит подтвердить этот вывод.

     По некоторым данным, для подготовки выселения немцев с берегов Волги нашли время съездить в Энгельс в июле 1941 года даже В. Молотов и Л. Берия. Сумасбродная, на первый взгляд, затея была досконально продумана и имела дальний прицел. Она немедля создавала леденящий образ гигантской "пятой колонны", на которую обывателю надлежало взвалить вину бездарных сталинских "стратегов" за военную катастрофу лета 41-го. С другой стороны, ГУЛАГ, который уже в первые месяцы войны лишился более 400.000 узников, "переданных" в Красную Армию, получал жизненно необходимую людскую подпитку. Не считая некоторых нюансов, связанных с конкретной ситуацией, аналогичны, на мой взгляд, и цели депортации других народов СССР.

     В последнее время предпринимаются попытки установить конкретных инициаторов и виновников этих чудовищных акций. Так, В. Успенский в романе "Тайный советник вождя" возлагает ответственность за них, как и за все прочие преступления большевистского режима, на сталинских оппонентов или приспешников с еврейскими фамилиями. К примеру, в качестве творца геноцида против российских немцев здесь фигурирует Л. Каганович. Остаётся только сожалеть, что на эту дурно пахнущую стряпню "клюнул" Вильям Гергерт, автор изданных в Перми мемуаров о судьбе российского немца "Мечта и грешная земля". Наш соплеменник пишет, что его наблюдения и известные ему факты подтверждают версию Успенского, но ни фактов, ни наблюдений, доказывающих именно вину Кагановича, как ни странно, не приводит. Сын Берии Серго, напротив, обеляет "железного наркома" (и заодно, разумеется, своего отца), направляя критические стрелы в адрес "русских националистов" Жданова и Хрущёва.

     На мой взгляд, подобные домыслы лишь уводят в сторону от сути проблемы. Ещё ни одному историку не удалось убедительно показать прямую зависимость деяний того или иного большевистского вождя от его национальной принадлежности. Думаю, это и не может удаться - уже потому, что политика коммунистического режима не отвечала коренным интересам ни одного из народов СССР, а об особой линии отдельных советских лидеров в рамках жёсткого общепартийного курса, как правило, не могло быть и речи. В поисках виновников расправы над российскими немцами следует обратить внимание, очевидно, не на национальности возможных действующих лиц, а на выполнявшиеся ими функции. С этих позиций ведущая роль Л. Кагановича, никогда не ведавшего национальными проблемами и уже миновавшего к 1941 году пик своей политической карьеры, а, тем более, тогдашних региональных партбоссов Жданова и Хрущева представляется крайне сомнительной. Между тем многочисленные документы доказывают, что депортация наших соплеменников была организована аппаратом партии, правительства и НКВД, возглавлявшимся соответственно Маленковым, Молотовым и Берией. А инициатором и идейным вдохновителем акции такого масштаба и характера мог быть, конечно, только сам Сталин. Кстати говоря, литератор Илья Окунев засвидетельствовал со слов своего отца, представлявшего АССР НП в Наркомнаце и хорошо знакомого со Сталиным, который в своё время возглавлял это ведомство, что "Вождь народов" всегда отличался особо неприязненным отношением к российским немцам.

     К сожалению, в нашей семье не сохранилась газета с указом от 28 августа 1941 года. Поэтому я очень долго не мог составить себе представления о депортации немцев Поволжья, так сказать, по первоисточнику. На мои детские расспросы о содержании этого акта близкие только повторяли особенно врезавшуюся им в память бредовую фразу о "неисчислимых тысячах диверсантов и шпионов"³⁹, которые, якобы, имелись среди их немецких земляков. Это беспрецедентное по нелепости и лживости утверждение ставило в тупик даже окружавших меня взрослых, не говоря уже обо мне самом.

     Все мои соплеменники слышали об указе о выселении, но только немногие знают, что процедура депортации немцев Поволжья была регламентирована приказом Берии № 001158. Когда я пару лет назад ознакомился с этим документом, то не сразу обратил внимание, что он датирован ... 27(!!!) августа. Не менее примечательно, что нарком НКВД сослался в своём приказе на соответствующее постановление Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б). Оно было принято ещё днём раньше, имело порядковый номер 2056-933сс ("совершенно секретно") и называлось "О переселении немцев из Республики немцев Поволжья, Саратовской и Сталинградской областей". Таким образом, и эта акция проделала по инстанциям накатанный большевистским режимом путь: партия и правительство - карательные органы - марионеточные Советы. Последним доверили лишь самое грязное дело - "обоснование" геноцидного решения задним числом. ЦК и Совнарком погнушались взять это на себя: их постановление от 26 августа не приводит никакой мотивации.

     В ряде опубликованных репрессивных актов, а также в работах Н. Бугая и А. Германа имеются ссылки и на постановление этих органов от 12 августа № 2060-935сс "О расселении немцев Поволжья в Казахстане". По всей видимости, данная информация содержит ошибку. Акт с таким названием и номером был отменён Постановлением Кабинета Министров СССР от 6 июня 1991 года, однако в перечне отменённых актов он датирован 12 сентября⁴⁰. К тому же трудно представить, что власти могли сначала принять акт о расселении ещё не депортированных немцев и лишь через две недели - об их переселении.

     По сведениям А. Германа, 27 августа партийная верхушка АССР НП угодливо одобрила смертоносное решение Москвы и порешила неуклонно руководствоваться им в дальнейшей "деятельности". Но даже это последнее и самое чудовищное предательство своего народа со стороны немецко-поволжских большевистских бонз уже не могло им помочь. Немецких руководителей республики вышибли с их постов, выселили, а затем задним числом исключили из рядов родной партии. При этом кое-кому из них вменили в вину некие мифические действия, "имеющие характер антисоветской демонстрации, направленные на дискредитацию" указа от 28 августа. Вот она, знаменитая сталинская "благодарность"!

     Берия поручил осуществление грандиозного замысла своим самым близким приспешникам. Для организации доселе невиданной акции он командировал на Волгу оперативную группу НКВД СССР во главе с заместителем наркома И. Серовым. Другому заму В. Чернышеву предписывалось скоординировать всю "работу" по переселению, перевозке и расселению немцев Поволжья. Подготовка и проведение операции в АССР НП были по праву возложены на начальника ГУЛАГа(!) НКВД СССР В. Наседкина.

     Заплечных дел мастер И. Серов был переведён из армии в аппарат НКВД по инициативе самого Берии, когда того назначили наркомом. Начиная с 1939 года, бойкий новобранец отличился при депортации целого ряда национальных групп, а в 40-м стал начальником Главного переселенческого управления НКВД СССР, игравшего ведущую роль в планировании и проведении подобных акций. За заслуги на этом поприще Серов был вместе с Берией удостоен ордена Суворова I степени, учреждённого для генералов, отличившихся при руководстве армиями в ходе боевых действий(!). (Правда, в 62-м власти сочли за лучшее отменить Указ 1944 года о награждении организаторов депортаций.) "Боевая" карьера Серова увенчалась чином генерала армии и званием Героя Советского Союза. Он приобрёл широкую известность как особо доверенное лицо "антисталиниста" Хрущёва, который в годы своего правления поставил его во главе КГБ. На склоне лет, диктуя мемуары, Хрущёв сказал: "Я считал и считаю, что Серов очень честный человек. Если что за ним и было, как за всеми чекистами, то он стал жертвой(!) общей политики, которую проводил Сталин". Опираясь на столь "авторитетное" мнение, Серов осаждал Андропова и Горбачёва с домогательствами о своей, так сказать, реабилитации. Никакие мнимые или подлинные жертвы палача не помешали его завидному долголетию: он умер в 1994 году (по другим данным - в июле 90-го). Этого не скажешь о его подельниках В. Чернышеве и В. Наседкине, отправившихся вдогонку за своими жертвами ещё в начале 50-х.

     Сталинская банда организовала поход против собственного мирного населения с таким размахом и основательностью, которые осенью 1941 года и не снились истекавшим кровью фронтам. В одну лишь Республику немцев Поволжья было направлено 1.200 сотрудников НКВД, 2.000 работников милиции, 7.350 красноармейцев из состава войск НКВД во главе с комбригом М. Кривенко. После обнародования указа о выселении немцам запретили покидать места своего проживания. Связь с внешним миром и даже между населёнными пунктами АССР НП была прервана. Изгнанников предписывалось вывозить в эшелонах, каждый из которых был рассчитан на 2.200-2.500 человек. На эшелон выделялся начальник из начсостава войск НКВД, оперативный работник и 21 человек караула. С европейской части страны ушло на восток 344 подобных состава с российскими немцами, в том числе 154 - из Республики на Волге.

     Выселение немцев Поволжья было осуществлено в указанный сверху срок - с 3 по 20 сентября.⁴¹ Только из АССР НП подручные Берии вывезли, по официальным данным, более 375 тысяч человек. Большевистский режим вновь продемонстрировал своё непревзойдённое мастерство в проведении карательных акций - единственном роде деятельности, где он неизменно оказывался на высоте.

     На Алтае, куда отправили моих родственников, тоже было кому позаботиться о них. Берия командировал сюда для этой цели начальника отдела первого управления НКВД А. Лангфанга, одного из самых кровавых сталинских палачей.⁴² Ко времени, когда была доставлена наша семья, на Алтай уже прибыло 13 эшелонов с выселенными немцами. А всего этому краю пришлось принять более 27 тысяч немецких семей общей численностью 95.000 человек. Эта цифра была предопределена указанным постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 26 августа, согласно которому на Алтай намечалось переселить 91.000 немцев.

     В сентябре 1941 года составы с изгнанниками шли мимо далёкой Топчихи сплошным потоком. По данным, опубликованным А. Германом, я установил, что за 10 дней после прибытия моих близких здесь проследовало около половины(!) из полутора сотен эшелонов, вывозивших обитателей АССР НП. (А ведь в эти же дни везли и немцев Поволжья, живших за пределами Немреспублики.) Прошёл и эшелон № 751, на котором направлялись из Энгельса в Новосибирскую область тётя Элла и тётя Фрида с мужьями. В это время на станции находились мои мать и дед, которые смогли ещё раз пообщаться с близкими перед долгой разлукой. С одним из них, мужем тёти Эллы Петером, они не увиделись больше никогда. В те дни члены нашей семьи, как и все новоиспечённые жители Топчихи, старались по мере возможности не отлучаться далеко от станции, чтобы при случае встретиться с родными и знакомыми, которым предстояло ехать дальше. Иногда по ходу очередного эшелона удавалось лишь сообщить свой топчихинский адрес. Но и эта информация значила очень много, помогая не потерять окончательно следы друг друга.

     Тяжёлые условия транспортировки вкупе с неимоверным нервным потрясением закономерно приводили к тому, что для многих изгнанников путь на чужбину оказывался последним. Умершие, насколько мне приходилось слышать, имелись буквально в каждом эшелоне. Раньше всех погибали обычно самые слабые - дети и старики. Охрана уносила трупы на первой же остановке, лишая путников возможности по-человечески проститься со своими близкими. У одной из наших марксштадтских знакомых в эшелоне умер ребёнок. Родные прятали его весь оставшийся путь и наспех погребли лишь по прибытии к месту следования.

     А через несколько лет на восток потянулись поезда с безвинными изгоями из числа других репрессированных народов. Никогда не забуду страшный рассказ матери, как в Топчиху в начале 1944 года привезли калмыков. Чуть живых стариков, детей и женщин выбрасывали из вагонов прямо в снег. Здесь же сваливали многочисленные трупы тех, кто не вынес крестного пути в Сибирь. Эти штабеля так и лежали у рельсов, пока снег не стал таять и трупы не начали растаскивать бродячие собаки. Только тогда местные власти, опасаясь эпидемий, дали команду зарыть бренные останки.

     Горы трупов на бескрайних просторах СССР и многих других стран - таков большевистский апофеоз смерти, который едва ли было бы под силу изобразить и десятку художников Верещагиных.

     Трудно передать моё потрясение от слов Солженицына в глубоко почитаемой мною книге "Архипелаг ГУЛАГ": "По своей сути ссылка немцев была то же, что раскулачивание, только мягче, потому что больше вещей разрешали взять с собой и не слали в такие гиблые, смертные места". В действительности "больше вещей" (до тонны на семью) разрешалось брать только на бумаге. Да и как их было разместить в битком набитых эшелонах и пароходах? Вся "мягкость" нашей депортации свелась к тому, что поначалу изгнанников доставили в относительно обжитые районы вблизи железных дорог. Иначе не могло и быть: даже всесильному Отцу народов не удалось бы в одночасье забросить в глушь почти миллион человек. Но очень скоро российских немцев стали отправлять и на Таймыр, и в Воркуту, и в Нарым, и во все прочие "смертные места". Не могу поверить, что маститый писатель обо всём этом не знал. Тем более что он общался со многими нашими соплеменниками в ГУЛАГе, а затем в ссылке под Джамбулом. Видимо, дело в том, что не так-то просто проникнуться чужой болью, даже если ты - Солженицын.

     Чтобы описать всё, что я услышал о выселении из уст множества старших соплеменников ещё в детстве, понадобилась бы целая книга. Эта тема возникала всякий раз, как только начинались воспоминания об ужасающем прошлом. Воспроизведу лишь то, что особенно запомнилось из рассказов родителей.

     30 августа, по личному указанию Берии, республиканские газеты АССР НП опубликовали указ о выселении. Одновременно Красная Армия наконец-то овладела первыми немецкими населёнными пунктами с начала войны. Самым крупным из них и был Марксштадт. Военные по-хозяйски расположились в жилых домах и принялись для поддержания боевого духа упражняться в артиллерийских стрельбах по отдельно расположенному вражескому объекту - немецкому кладбищу. Вслед за войсками, гебистами и милицией в город потянулись жители окрестных русских сёл, которые, не мешкая, занимали роскошные, по их понятиям, немецкие дома, а заодно прихватывали в качестве трофеев всё, что плохо лежало. (К примеру, у моих родителей увели корову.) Повсеместно отключили электричество, и по ночам в непроницаемой тьме без умолку выли собаки. Эта апокалипсическая картина столько раз снилась мне в детстве, что я представляю её так живо, будто сам был свидетелем депортации.

     Распространено мнение, что подготовка к изгнанию сопровождалась провокациями спецслужб. Говорят, например, будто в АССР НП были сброшены на парашютах оперативные работники местного НКГБ (по другим версиям - красноармейцы или бежавшие от Гитлера германские коммунисты), одетые в нацистскую униформу. Положительную реакцию немецкого населения при виде "своих" намечалось-де использовать для подтверждения его причастности к пресловутым "шпионажу и диверсиям".⁴³ Об этом "советском Глейвице" впервые упомянуто в мемуарах польского генерала Андерса, опубликованных в Лондоне в 1949 году. Благодаря любезному содействию первого секретаря посольства Польши в Москве г-на Яна Дрожджа и его предшественника г-на Стефана Пивовара я стал обладателем последнего польского издания этой книги. В. Андерс, формировавший в СССР польскую армию, попал в октябре 1941 года в Саратов, где встречался с И. Серовым и, очевидно, услышал о батальоне парашютистов из НКВД в немецких мундирах. В публикациях последних лет его свидетельство обросло новыми подробностями. Пишут также о тысячах поволжских немцев, расстрелянных ещё до депортации за хранение флагов и вымпелов со свастикой, которые были розданы населению советскими властями в 1940 году, к якобы намечавшемуся посещению Немреспублики Гитлером. С другой стороны, бывший сотрудник КГБ А. Кичихин утверждает, что с января по март 1941 года местными органами, несмотря на настойчивое подталкивание из центра, не было заведено ни одного дела по "немецкому шпионажу". С 22 июня до 10 августа, по его же данным, за "шпионаж" арестовали лишь двух, а за "диверсионные намерения" - трёх жителей АССР НП.

     Общение с родителями и другими возможными очевидцами не позволяет мне ни подтвердить, ни опровергнуть данные сюжеты. Я допускаю, что о десанте в центре республики (по одной из версий - в Зельманском кантоне) могли не узнать жители её северной части (Марксштадт), - тем более, если он был сброшен в условиях ограниченного передвижения и отсутствия связи между населёнными пунктами. Вполне возможно и то, что мои близкие просто не хотели высказываться на такую рискованную тему. Но очень трудно поверить, чтобы в обстановке всеобщей шпиономании столь многие немцы, даже политически тёмные, могли целый год хранить у себя смертельно опасные нацистские эмблемы. И уж совсем невероятно, чтобы НКВД-НКГБ не сфабриковал какие-либо подтверждения официальной версии о причинах депортации. Это суперпедантичное ведомство всегда стремилось любой ценой "документировать" сколь угодно фантастические измышления властей. Поэтому я убеждён, что слухи о его провокациях накануне выселения когда-нибудь обрастут неопровержимыми доказательствами.

     Выселяемые немцы могли взять с собой лишь самое необходимое: одежду, домашнюю утварь, семейные реликвии и, конечно, запас пищи на свой долгий путь. Остальное имущество, включая дома, хозяйственные постройки и инвентарь, мебель, домашний скот, зерно, надлежало сдавать под расписку местным властям. Помнится, у нас дома хранилась приёмная квитанция, выданная отцу и содержавшая перечень всего, что он нажил напряжённым трудом, с указанием "остаточной стоимости". Если не ошибаюсь, приёмщик оценил многолетние усилия отца в несколько тысяч рублей. Но эта цифра не означала, как правило, ничего реального: государство, с момента создания демонстративно попиравшее имущественные права своих граждан, меньше всего намеревалось компенсировать, а тем более возвращать добро, награбленное у поставленных вне закона российских немцев. Лишь немногим из них удалось получить по прибытии на место скудный запас хлеба взамен за сданное перед выселением зерно.

     Для чего вообще понадобилось раздавать липовые расписки? Скорее всего, власти, зная о почитании немцами всевозможных документов, хотели этим актом предотвратить нежелательные волнения. А может быть, всё объясняется ещё проще - изуверской страстью тоталитарных режимов к тщательному фиксированию своих преступлений "для истории"?

     Мой отец всегда избегал оценивать вслух обездолившую его советскую державу. Мне приходилось слышать от него лишь один соответствующий эпитет: грабительское государство. А мать до конца своих дней повторяла непереводимый афоризм, услышанный ею в молодости от какой-то иностранки: "In Sowjetrußland besteht nur ein guter Stahl - der Diebstahl". (Буквально: "В Советской России имеется лишь одна хорошая сталь - воровство".) Кстати говоря, мать по-своему предрекала грядущую катастрофу СССР. Она была глубоко убеждена, что Бог не может не покарать государство, которое так нагло грабит, обманывает и убивает своих граждан. Думаю, над этим выводом малограмотной крестьянской дочери не грех поразмыслить и многим нынешним российским политикам, кичащимся своими учёными степенями и академическими званиями.

     Немцам Поволжья сообщили о предстоящем выселении, но не назвали его точных сроков. К тому же тем, кого отправили самыми первыми, оставался для сборов всего один день - 31 августа. Отсюда сцены, о которых пишет Б. Пинкус со слов еврейских беженцев, попавших в Поволжье из западных областей и заселённых в немецкие дома. Эти люди увидели накрытые столы, полупустые тарелки, открытые в спешке шкафы и сундуки. Как известно, нечто подобное осталось и после вулканического извержения в древней Помпее. С точки зрения организации катаклизмов большевистские правители вполне могли потягаться с необузданной природой.

     В 1991 году мне впервые удалось побывать в Энгельсе - бывшей столице нашей уничтоженной республики. Проезжая по городу, я увидел здание явно довоенной постройки, вызвавшее у меня какие-то смутные ассоциации. Когда я разглядел красовавшуюся на нём надпись, моя кровь застыла в жилах. Это был тот самый вокзал, с которого моих близких отправляли в Сибирь. Не уверен, что местным властям когда-нибудь придёт в голову увековечить память немцев Поволжья, истреблённых в годы сталинского геноцида. Но если паче чаяния такая идея всё-таки возникнет, то более подходящего места, чем энгельсский вокзал, найти для её воплощения просто невозможно. Здесь начался крестный путь из родной земли более ста тысяч моих соплеменников. Почти никто из них не вернулся назад.

     Наша семья была доставлена сюда под вечер 5 сентября 1941 года и провела в этом месте многие часы под открытым небом, ожидая эшелона в окружении бесчисленных земляков. Когда моросил холодный осенний дождь, отец и дядя Густав упрашивали жителей окрестных домов пустить под крышу хотя бы мать с двумя крошечными детьми. Никто из изгнанников не знал, когда будет отправка, куда их повезут и, тем более, что им уготовано впереди.

     В эти нескончаемые минуты перед глазами окаменевших марксштадтцев вновь представало прощание с их единственным и незабвенным городом. Мои родители расстались со своим домом, который дался отцу с таким трудом, и где ему не довелось прожить и десятка лет, ещё вечером накануне выселения. Последнюю, самую тяжкую ночь близкие решили провести вместе, в доме деда по матери, который жил напротив. Наутро, когда родственников с их жалким скарбом сажали на грузовики, чтобы довезти до марксштадтской пристани, к матери, державшей на руках годовалую дочь, подскочил ухмыляющийся энкаведешник. Он помахал перед носом ребёнка пистолетом и с чувством исполненного долга изрёк: "Ну что, допрыгалась, маленькая фашистка?" Это и было последнее напутствие большевистского режима моим близким перед тем, как отправить их в вечное изгнание.

     По данным, приведённым в книге А. Германа "Немецкая автономия на Волге", мне удалось установить, что наша семья была вывезена из Энгельса 7 сентября в эшелоне № 869 и, проследовав через Уральск, Актюбинск, Кзыл-Орду, Чимкент, Джамбул, Алма-Ату, Семипалатинск, Рубцовск, прибыла в Топчиху 19 сентября. Немцев везли по этому кружному марафонскому маршруту, поскольку Транссибирская магистраль была забита в те дни куда более нужными Советскому государству грузами. Эшелон насчитывал 56 небольших двухосных вагонов для перевозки скота, в каждый из которых гебисты запихали около 10 семей или более 40 человек. Большинство путников были обитателями Марксштадта, а также сёл Эндерс и Швед Красноярского кантона АССР НП. Всего в составе было перевезено 549 мужчин, 765 женщин и 1.074 ребёнка. Эти цифры отражают не только многодетность немцев Поволжья, но и огромное (в данном случае на 40%) преобладание среди них женского населения - прямой результат многолетних репрессий и голода.

     Согласно инструкции НКВД, по пути следования эшелона было намечено свыше 20 остановок, где железнодорожные буфеты должны были обеспечивать людей горячим питанием. В действительности, насколько я знаю от родителей, их не кормили вообще. Впрочем, плохая организация питания отмечалась даже самими "органами". Среди составов, отправленных из АССР НП, в эшелоне № 869 была зарегистрирована самая высокая смертность в пути - 13 человек или 1/10 общего числа умерших. (Правда, по многим эшелонам данные на этот счёт отсутствуют.) Все умершие - 12 детей и 1 взрослый - скончались, по сведениям А. Германа, от дизентерии. Она была вызвана как непригодной для питья водой, особенно при следовании по территории Казахстана, так и вопиюще антисанитарными условиями транспортировки. В то же время пассажирам этого эшелона в некотором смысле повезло: по прибытии в Топчиху оперативник, ехавший с ними, заявил начальнику местного НКВД, что компрометирующих материалов на своих подопечных передать не может, "так как у него всё перепутано". Если не отца и деда, то более импульсивного и политизированного дядю Густава это могло спасти от ареста по доносу после прибытия эшелона, как нередко бывало с другими выселенцами.

     Всех пассажиров эшелона № 869 разместили в Топчихинском районе, хотя последнему, по сведениям В. Бруля, поначалу предписывалось принять лишь 1.750 переселенцев. По данным переписи населения 1959 года, к тому времени в Топчихинском районе насчитывалось около 5.000 немцев. Видимо, почти все они были выселенцами или их потомками, поскольку до войны немцы в этих местах практически не проживали. Поэтому закономерен и быстрый отток отсюда немецкого населения, как только это стало возможным. К 1989 году здесь осталось менее 2.000 немецких жителей.

     Мои близкие обосновались в Топчихе, устроившись на местную МТС: отец - бухгалтером, дед - шорником, а дядя Густав - механиком. Тем, кто попал в окрестные сёла, было гораздо трудней найти подходящую работу. Но зато, как вскоре выяснилось, здесь чуть меньше свирепствовал голод. В одном из романов Александра Рекемчука описано, как жители Топчихи тех лет торговали на станции мороженым молоком и другими продуктами. К немцам, лишённым скота и приусадебных участков, это, конечно, относиться не могло. Они, напротив, вынуждены были выменивать на еду последнюю одежду и немногочисленные ценные вещи, привезённые с собой.

     Руководство Алтайского края отрапортовало в Москву, что подготовило жильё для 100 тысяч переселенцев. При ближайшем рассмотрении оказывается, что более половины из них было намечено разместить в "уплотнённых" квартирах местных жителей. В подобном положении оказалась и наша семья, получив освободившуюся комнату в топчихинском бараке. Остальные изгнанники и вовсе угодили в заброшенные бараки или дома.

     Почти все марксштадтцы попали после выселения в сельскую местность, что прямо противоречило постановлению СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 26 августа 1941 года, предписавшему расселять городских жителей "в районных центрах и других городах (...), кроме областных центров". Это обстоятельство ещё более усугубило положение тех переселенцев, которые не имели отношения к сельскому хозяйству. Закономерно, что именно они, наиболее образованные и социально активные, раньше других стали выражать возмущение чудовищным произволом, которому были подвергнуты безвинные немцы. Среди наших близких такого рода люди имелись, прежде всего, в обширном потомстве братьев бабушки - Якова и Густава Шауфлеров. Кому-то из этих родственников, видимо, принадлежит и процитированная А. Германом фраза, сказанная в Алтайском крае неким немцем Шауфлером бригадиру в присутствии других переселенцев: "Мы там работали, а здесь нам ничего не заплатили, и здесь за 800 грамм хлеба мы работать не будем".

     Накануне выселения к моему деду зашёл попрощаться один из Шауфлеров. Он верил в Советскую власть и потому пребывал на грани прострации. Дед Карл, не веривший никаким властям, был внешне спокоен. Но когда гость стал стенать по поводу непостижимой несправедливости и взывать к догматам "пролетарского интернационализма", дед не выдержал и сразил его убийственным вопросом: "Неужели ты до сих пор не понял, что реальная жизнь - это нечто другое, чем текст вашего "Интернационала"?.."

     Говорят, будто некоторые выселяемые немцы твёрдо верили в скорое возвращение. Среди родственников я таких не встречал. У нас дома никогда не говорили о подобных надеждах и не строили никаких планов на случай обратного переезда в Поволжье. Тема возвращения несколько раз прозвучала в нашей семье лишь в середине 60-х годов, когда поползли слухи о возможном восстановлении Республики на Волге.

     Начало войны с Германией породило у российских немцев особенно зловещие предчувствия. Многие ещё помнили, чем обернулась для нашего народа предыдущая баталия России с тем же противником - Первая мировая война. "Отчуждение" земель и прочей недвижимости немцев в западных губерниях, увенчавшееся изгнанием отсюда немецкого населения; намеченная всеобщая экспроприация и, как следствие, депортация российских немцев; запрещение преподавания и богослужения на немецком языке, немецких газет и собраний; антинемецкие погромы в Москве, Петрограде и Одессе; создание правительством "Особого комитета по борьбе с немецким засильем" - вот далеко не полный перечень "благодеяний", которыми отблагодарил царизм своих немецких подданных за их всегдашнюю лояльность к российской короне и пролитую ради неё кровь. Осознанно или подсознательно восполняя комплекс собственной неполноценности агрессивным самоутверждением, царская верхушка спровоцировала в стране настоящую шовинистическую истерию. Немцам, как и прочим "инородцам", были приписаны все мыслимые пороки и подрывные планы. Такая, с позволения сказать, национальная политика, которую граф С. Витте презрительно окрестил "охотнорядской", могла опираться, конечно, лишь на отребье общества - излюбленный объект для манипулирования со стороны прогнивших антинародных режимов.

     Составители "Истории российских немцев в документах" В. Ауман и В. Чеботарёва утверждают, будто царские власти выселили только немцев Волыни, и называют сообщения о том, что Николай II подписал указ о депортации немецких колонистов в Сибирь, сложившимся в публицистике "мифическим представлением". Непонятно, для чего авторам понадобилось запутывать этот достаточно простой и изученный вопрос. Во-первых, как известно (хотя бы из работ И. Фляйшхауэр или С. Нелиповича), в Первую мировую войну немцы выселялись ("эвакуировались") не только из Волынской, но и из Киевской, Подольской, Черниговской, Ковенской, Гродненской, Минской, Сувалкской, Люблинской, Холмской, Лифляндской, Курляндской, Бессарабской и других губерний. Насколько я знаю, никаких царских указов по этому поводу не принималось. Да они и не были нужны: массовая депортация немецкого населения со всех приграничных территорий по существу предопределялась высочайше утвержденными "ликвидационными законами" от 2 февраля и 13 декабря 1915 года. Во-вторых, Большую Советскую Энциклопедию, на которую я ссылаюсь ниже, трудно отнести к публицистике. Вряд ли авторы согласились бы и с подобной квалификацией своего собственного труда. Между тем в его 1-м томе опубликован закон, утверждённый Николаем II 6 февраля 1917 года и распространивший положения актов 1915 года на все основные регионы проживания российских немцев. Думаю, не обязательно быть профессором истории, чтобы прийти к несложному выводу: у немцев, фактически полностью лишавшихся данным законом их земли и остальной недвижимости, оставались лишь две перспективы - либо всем миром выйти на паперть, либо (куда более реально) отправиться по указу или без оного накатанным путём в Сибирь. Нечего сказать, хороша "мифология"...

     Большая Советская Энциклопедия под редакцией академика О. Шмидта, упомянув о предусмотренной депортации российских немцев при Николае II, констатировала в 1939 году: "Свержение монархии помешало осуществлению этого варварского мероприятия". Два года спустя всемирно известный полярник и учёный никак не отреагировал на аналогичное "мероприятие" сталинских извергов против своих соплеменников. В стране, где власти давно задушили общественное мнение, гонимые народы и граждане были обречены оставаться наедине со своей трагедией.

     Все вышеупомянутые репрессивные акции, как справедливо отметила В. Чеботарёва, были вызваны стремлением царской верхушки взвалить на "инородцев", в первую очередь на российских немцев, вину за свою бездарную и губительную политику. Таким образом, сталинская клика явилась прямым плагиатором николаевской правящей камарильи. Сегодня это вполне очевидно, но полвека назад, несмотря на уже состоявшиеся рецидивы (пример - выселение немцев из западных пограничных областей СССР в середине 30-х годов), мало кто из наших соплеменников мог предположить, что "интернационалистский" советский режим пойдёт по стопам национальной политики последнего самодержца. Я уже не говорю - предвидеть то, что произошло в действительности.

     Единственный брат матери Густав Глейм оказался в 1941 году одним из самых прозорливых среди своих сородичей. Незадолго до войны он возвратился со срочной службы в армии. 22 июня дядя бросился в военкомат, чтобы отправиться на фронт, но получил от ворот поворот. Он вернулся домой неузнаваемо удручённым. Дядя Густав понял истинный смысл своей неудачи и сказал родственникам: "Готовьтесь к худшему, теперь с нами могут сделать что угодно".

     Мрачный дядин прогноз подтвердился очень скоро - и в отношении всех российских немцев, и, тем более, что касается его собственной судьбы. В начале 1942 года дядю Густава вместе с моим отцом отправили из Топчихи в одно из заведений за колючей проволокой, которые преступно-фарисейскому государству было угодно именовать рабочими колоннами. Они попали на север Молотовской (ныне Пермской) области, в лагпункт "Тимшер" системы Усольлага, а позднее Ныроблага. Этот страшный островок Архипелага ГУЛАГ описан в газете "Нойес Лебен", а затем в ежегоднике Землячества немцев из России (ФРГ) "Хайматбух" Фридрихом Лорешом из Копейска, ныне живущим в Германии, который ехал с ними на Урал в одном эшелоне. "В 1942 году в лагерь Тимшер доставили тысячу немцев, к концу года уцелело нас менее двухсот человек", - вспоминал Г. Эльберг из Алтайского края.

     Молотовская область, особенно её северная часть, стала местом массовой ссылки спецпереселенцев ещё во времена "раскулачивания". Лагеря для политзаключённых и уголовников-рецидивистов появились в этих краях в 1932 году, а двумя годами позже вошли в состав ГУЛАГа СССР. Они с самого начала специализировались на лесоповале и "славились" высокой смертностью. Чердынский район, где находился "Тимшер", известен тем, что там отбывал в 30-е годы одну из своих ссылок поэт О. Мандельштам. А вскоре глухие лагерные места оказались пристанищем множества наших соплеменников. К декабрю 1941 года в молотовских "стройбатальонах", то есть в будущих трудармейских лагерях, находилось всего 748 немцев. Но пару месяцев спустя, по мере всё новых мобилизаций в "трудармию", численность немецких лагерников начала расти как на дрожжах. Так, по данным П. Ремпеля, только в Усольлаге насчитывалось в 1942 году 6.500, а в 1944 году 8.400 "трудмобилизованных" немцев. В октябре 1945 года Молотовская область опережала по количеству немцев-трудармейцев все республики, края и области СССР, не считая лишь Кемеровской области.

     Участь узников "Тимшера" и других подобных лагерей была предрешена на высочайшем уровне. На основании Приказа наркома обороны СССР № 35105 от 8 сентября 1941 года военнослужащие немецкой национальности "изымались" из действующей армии и направлялись в так называемые рабочие колонны. С другой стороны, Постановление Совнаркома СССР № 2130-972сс от 7 октября 1941 года предписало сформировать ''рабочие колонны" общей численностью 300 тысяч человек из необученных военнообязанных старших возрастов. Эти две акции и положили начало организации пресловутой трудармии.

     Далее последовало Постановление Государственного Комитета Обороны № 1123сс от 10 января 1942 года за подписью Сталина. Оно предписало мобилизовать на время войны "в целях рационального использования" немцев-мужчин в возрасте от 17 до 50 лет, выселенных в Западную Сибирь и Казахстан, - всего 120 тысяч человек. Наиболее многочисленная часть из них - 45 тысяч - разделила судьбу отца и дяди, будучи переданной в лапы НКВД для работы на лесозаготовках. (По словам Солженицына, лагерники называли в те годы три недели лесоповала "сухим расстрелом".) Постановление поручало органам сурово карать мобилизованных за неявку при отправке, а также нарушение дисциплины, отказ от работы, дезертирство из "рабочих колонн" и т.п. Их дела должно было рассматривать знаменитое ОСО, награждая "наиболее злостных" высшей мерой. Приказом Берии № 0083 от 12 января 1942 года 80 тысяч мобилизованных, направленных в распоряжение НКВД, были распределены по лагерям. 5 тысяч человек - все из Алтайского края - попали в Усольлаг, как и мои близкие. Берия повелел создать для мобилизованных немцев особые лагпункты, содержать их на основе полной самоокупаемости, организовать здесь питание и промтоварное обслуживание по нормам ГУЛАГа. "Агентурно-оперативное обслуживание" этих лагпунктов поручалось оперативно-чекистским отделам соответствующих лагерей. На "укрепление" оных было направлено 100 "опытных чекистов-командиров, освобождающихся с оборонительных работ".

     За этой мобилизацией последовали другие, и уже через несколько месяцев в "трудармии" оказалось всё наиболее работоспособное немецкое население: мужчины от 15 до 55 лет и женщины от 16 до 45. При этом женщин, во избежание их "дезертирства" с трудового фронта в результате известного рода контактов, заботливо разлучали с мужчинами. Не подлежали отправке в трудармию лишь женщины беременные и имевшие детей до трёх лет. Но власти не гнушались преступать и эти палаческие нормы. Моя мать рассказывала, что её пытались забрать, когда младшей дочери ещё не исполнилось 3 года. И только потому, что для матери и других немецких женщин не нашлось применения по прибытии на место доставки, их отпустили восвояси.

     Все мобилизации производились наркоматом обороны совместно с НКВД, обычно через местные военкоматы. Поэтому некоторые не в меру наивные мобилизованные считали, что их собираются отправить на фронт. Отец и дядя, насколько я знаю, были далеки от подобных иллюзий.

     Проведение ряда мобилизаций, включая и ту, что была организована в январе 1942 года, возлагалось на заместителя наркома обороны СССР Е. Щаденко. Этот бывший портной выбился в своё время в члены Реввоенсовета Первой конной армии, но лавров на ратном поприще так и не снискал. Если бы не близость к Сталину еще со времён гражданской войны и не активное участие в истреблении командных кадров РККА в 30-е годы, не видать ему высоких чинов. Не отличившись в боях, он, однако, имел полный успех на войне с собственным народом. Это и немудрено, если иметь в виду его недавний карательный опыт и надёжного помощника в лице НКВД.

     Немногие сохранившиеся письма из трудармии дают лишь очень отдалённое представление об её каждодневном ужасе. Но иногда по недосмотру тогдашней цензуры из них через толщу лет прорывается к нам настоящий крик души. Передо мной сбережённое тётей Эллой письмо брата Густава из Усть-Тимшера от 5 мая 1942 года. Он писал: "У меня одна мечта, лишь бы скорее выбраться отсюда - а потом всё бы пошло".

     На сей раз дядино пророчество сбылось только наполовину. Он действительно вскоре выбрался из "Тимшера", - но отнюдь не на "свободу", как, очевидно, надеялся. Сердце его матери оказалось куда прозорливей. В единственном сохранившемся у нас письме деда Карла он писал тёте Элле 1 апреля 1943 года, что от моего отца и дяди давно не было весточки и, хотя отец сообщил в последнем письме об удовлетворительном здоровье обоих, "мама совсем поседела - она всё время думает, что Густава больше нет в живых". В сущности, бабушка была права: её сын уже находился там, откуда не было возврата. Лишь совсем недавно, благодаря нашим известным активистам Виктору Кислингу и Эдвину Грибу из Пермской области, я узнал некоторые детали его дальнейшего лагерного пути, о которых отец мне так и не рассказал. 5 марта 1943 года дядю Густава арестовали в лагере вездесущие органы НКВД. Как явствует, к примеру, из книги моего товарища Г. Вольтера "Зона полного покоя", подобные случаи были в трудармии далеко не единичными. В сентябре судколлегия облсуда при Усольлаге НКВД приговорила дядю в Соликамске к 10 годам всё по той же смертоносной статье 58-10. Стало быть, отсидев полный срок, он вышел бы на свободу точь-в-точь в день смерти Сталина. Увы, к этому долгожданному моменту мой дядя давно канул в небытие. Густав-Эрнст Глейм умер от пеллагры - то есть голодной смертью - 5 декабря 1943 года и погребён, если верить справке "учреждения АМ-244" из Соликамска, на кладбище селения с символичным названием Омут. Ему было 27 лет.

     Едва ли кто-то оплакал его в этот день. Близкие ни о чём не знали, а родной стране было не до слёз над несуществующим гробом своего бывшего сына. Она торжественно отмечала седьмую годовщину Сталинской Конституции, раструбившей на весь мир о нерушимом равенстве и братстве советских народов.

     Тема трудармии всегда связывалась в нашей семье с изничтоженной молодой жизнью дяди Густава. Трудармейская душегубка поглотила множество моих близких. Но в большинстве своём они сложили безвинные головы в более зрелом возрасте. Память этих павших чтят сегодня их дети и внуки. А после дяди не осталось ни жены, ни детей. У него была невеста, но она по какой-то причине вышла замуж ещё до войны, когда дядя Густав служил в армии. Узнав о выселении, он рвался в Сталинград, чтобы увезти с собой любимую женщину, у которой уже был ребёнок. Власти избавили их от лишних волнений, настрого запретив немцам самостийно покидать АССР НП. Его бывшая невеста до последних дней переписывалась с нами и не могла забыть своего Густава. Но и её давно нет в живых. Ушли почти все, кто был рядом с ним при жизни. Теперь в долгу перед его памятью те близкие, которые знают о Густаве Глейме только по рассказам, фотографиям и немногим сохранившимся документам.

     "Мёртвые остаются молодыми" - так назвала одну из своих книг Анна Зегерс. Я смотрю на пожелтевшие дядины фотографии и вижу всё такого же молодого человека с открытым волевым лицом. Сегодня мне уже гораздо больше лет, чем было суждено прожить ему. Родные находят нас похожими, а бабушка даже стала перед смертью называть меня именем своего единственного сына. Мне трудно судить о внешнем сходстве: я не видел его мимики, характерных жестов, движений, не слышал голоса. Но я хотел бы надеяться, что унаследовал хоть частицу его незабвенной личности.

     Судьба Густава Глейма является для меня воплощением того, как одно преступное государство при соучастии другого решило погубить и почти сгубило целый народ. Дядя был, судя по рассказам, человеком многогранно одарённым. Он закончил Марксштадтский механический техникум и прекрасно разбирался во всевозможной технике. Дядя Густав рисовал, пел, играл на музыкальных инструментах, увлекался стихами и фотографией. У нас сохранились сделанные им снимки, а на кухне до сих пор висит натюрморт, который он написал маслом. Скольких же талантливых соплеменников, которые составляли или могли составить цвет нашей нации, не досчитались мы стараниями кремлёвских и берлинских палачей!

     И вот теперь те, кто сменил их в коридорах власти, знай себе, сетуют на неотёсанность российских немцев и непочтительность их лидеров по отношению к государственным вельможам. К тем самым, которые думали и думают не о деяниях во благо нашего многострадального народа, а о том, как бы, спекулируя его судьбой, половчее пустить кому надо пыль в глаза.

     Не сомневаюсь, что доживи дядя Густав до наших дней, он оказался бы в рядах российско-немецкого национального движения. В этом убеждают известные мне черты его кипучей натуры. Перед глазами пример знаменитого дядиного земляка и ровесника Эдуарда Айриха. А двоюродный брат дяди, находившийся с ним в "Тимшере", и одновременно близкий знакомый Э. Айриха по Марксштадту Давид Шауфлер до недавнего времени активно участвовал в культурной жизни немцев Башкирии. Кто скажет, каким бы мог быть сегодня наш народ, не потеряй он сотни тысяч лучших сынов и дочерей? И, прежде всего, - в навеки проклятой трудармии.

     От отца я слышал очень мало рассказов о трудармии. Даже вместе взятые, они позволяли представить себе этот конвейер смерти только в самых общих чертах. Сегодня, в первую очередь благодаря публикациям Ф. Лореша, а также беседам и переписке с ним, мне известно о трудармейской эпопее моих близких гораздо больше. В сохранившейся у нас записной книжке дяди Густава под датой 15 января 1942 года помечено: "Призыв в армию - всех". Первая крупная партия мобилизованных, куда попали отец и дядя, включала более 1.000 немецких мужчин из Топчихи и окрестных районов. 25 января их отправили на станцию Алтайская, что неподалёку от Барнаула, где они прождали эшелона до 5 февраля. Через 10 дней трудармейцы прибыли в Соликамск - "столицу" Усольлага. Здесь пополнение ГУЛАГа было зарегистрировано, и с 15 февраля исчислялся согласно документам их трудармейский "стаж". С 18 по 22 февраля им пришлось прошагать вдоль Камы и по таёжным тропам 180 километров на северо-запад, до места впадения реки Тимшер в Южную Кельтму. Шли день и ночь с короткими привалами, волоча на самодельных санках свою немудрёную поклажу. Уже в пути появились первые погибшие от стужи.

     Достигнув, наконец, Усть-Тимшера, мобилизованные, к своему ужасу, оказались в очищенном от заключённых концлагере с четырёхметровым бревенчатым забором, вышками, часовыми, собаками и колючей проволокой. На лесозаготовках трудармейцам пришлось начать работу с тех самых участков, где её недавно прервали зеки. По словам отца, в бараке было настолько холодно, что приходилось спать на нарах в одежде и укутываться телогрейками, которые к утру покрывались инеем. Как сообщил Ф. Лореш, холод был вызван, в частности, тем, что оконные проёмы бараков вместо стёкол заполняли ... стеклянные банки. Он же засвидетельствовал, что узники "Тимшера" получали в день не более 800 граммов хлеба и двухразовую жидкую баланду. Это и была обещанная Берией "полная самоокупаемость". В лагере свирепствовали инфекционные болезни, прежде всего дизентерия. Ослабевшие истощённые трудармейцы умирали десятками каждый день.

     Вспоминая о царившем в трудармии голоде, отец говорил, что её узникам рекомендовали в качестве спасительного средства как можно тщательнее прожёвывать пищу. Некоторые стали жевать свою жалкую пайку до полного изнурения, но, как и следовало ожидать, это никому не помогло. Летом трудармейцы, зачастую не имевшие понятия о грибах (немцы Поволжья их, как правило, не ели), срывали в лесу, что попадётся под руку и затем варили, а то и сразу съедали. Судя по описанию отца, это были главным образом поганки и мухоморы. В результате обезумевших от голода людей настигало не спасение, а мучительная смерть.

     Из рассказов отца вытекает, что умерщвление голодом в "Тимшере" по существу программировалось. Значительную часть года к лагерю, отрезанному от внешнего мира, было практически невозможно подвезти продовольствие. Но начальство и не думало запасать достаточно провианта заранее. При этом трудармейцев загоняли всё дальше в глухую тайгу, где с незапамятных времён не ступала нога человека. Лишь иногда, по словам отца, на деревьях находили зарубки периода войны с Наполеоном(?!). Долгими зимними ночами над трудармейскими бараками полыхало северное сияние.

     Мало кому суждено было вернуться из этого заповедного уголка. Отцу необычайно повезло: в трудармии пригодилась именно его пресная и непрестижная профессия бухгалтера. Попади он на общие работы в лес, его, человека непривычного к тяжёлому физическому труду, да ещё и со слабыми лёгкими, ожидала неминуемая смерть.

     После ареста дяди Густава отец долго ничего не знал о его судьбе. Осенью 1943 года моя мать выслала брату посылку с одеждой и скудным запасом продуктов. Через полгода пакет вернулся с надписью о времени и месте смерти Густава. Не будь этой оказии, нас бы, скорее всего, вообще не известили о его гибели. Тётя Элла, к примеру, так и не дождалась сообщения об участи мужа.

     Получив от жены известие о кончине Густава, отец стал хлопотать о поездке к его последнему приюту, находившемуся километров в двадцати к востоку от Усть-Тимшера. Поскольку отцу по работе иной раз приходилось бывать в близлежащих лагпунктах, ему, в конце концов, представилась эта возможность. Он удостоверился в регистрации смерти и постоял у рва, куда сбросили дядю вместе с десятками других узников ГУЛАГа. Кто укажет место этой безымянной могилы теперь, когда отца давно уже нет?

     Говоря о трудармии, отец всегда вспоминал товарищей - живых и павших, хотя это было для него мучительно тяжело. О себе он практически ничего не рассказывал. Но однажды в детстве я услышал о нём из других уст. К нам приехали трудармейские знакомые отца, и за столом начался горький обмен воспоминаниями о совместно пережитом кошмаре. Меня тут же отправили спать. Однако в таких случаях от меня было не так-то просто отделаться. Лёжа в кровати, а затем стоя у закрытой двери, я вслушивался в каждое слово. Услыхал я и о том, как товарищи благодарили отца, который делился с ними последним куском хлеба.

     На первый взгляд, в этом факте не содержалось ничего особенно примечательного. Отец был щуплым, небольшого роста, ел мало. Дома он отдавал лучшие куски старшему и младшему, то есть бабушке и мне. Тем не менее, рассказ о поведении отца перед лицом смерти явился для меня откровением. Не потому, конечно, что у меня были сомнения в его нравственных качествах. Просто я не мог представить себе скромного домашнего человека в столь нечеловеческой обстановке.

     Слушая в детстве страшные рассказы о трудармии, я нередко задавал естественный с виду вопрос, на который, однако, невозможно однозначно ответить: почему же оттуда не бежали? Между тем о некоторых таких побегах мне со временем довелось узнать. В одном из них участвовал муж тёти Фриды Александр Нихельман (брат Петера, сгинувшего в трудармии мужа тёти Эллы). В трудармии он попал в Нарым - одно из самых гиблых мест. Через несколько месяцев дядя и пара его товарищей изголодали до такой степени, что решились на побег. Уже то, что такая сумасбродная затея могла прийти им в голову, лучше всего характеризует их тогдашнее состояние. Далеко ли могли убежать из таёжной глухомани полуживые люди, почти не владевшие русским языком? Их, разумеется, тотчас поймали, а затем доставили в новосибирскую тюрьму. Здесь дядя Саша оказался в одной камере со своим старшим братом Карлом, бесследно исчезнувшим ещё в 1937 году. Это единственный известный мне случай подобной встречи двух ГУЛАГовских "поколений" российских немцев. Братья Нихельман не успели порадоваться уникальной случайности: Карл вскоре умер от голода у дяди Саши на глазах. А тот, находясь на грани смерти, по его словам, едва заметил кончину брата. Дядю постигла бы, конечно, та же участь, но судьба преподнесла ему ещё один подарок. Тётя Фрида, отбывавшая трудармию в Новосибирске, случайно узнала о местонахождении мужа и стала передавать ему крохи из своего голодного пайка.

     Трудармия явилась тягчайшим испытанием для всех, кто имел несчастье в ней оказаться. Она высветила в каждом из них такие черты, о которых они, быть может, и не подозревали. Я не могу поверить тем, кто говорит о трудармии чуть ли не как о жизненной школе. Отцу подобная мысль показалась бы, несомненно, кощунственной. Если трудармия и была школой, то - школой выживания.

     Не имея понятия о полемике В. Шаламова с А. Солженицыным по поводу воздействия сталинских лагерей на заключённых, отец высказывался на этот счёт почти теми же фразами, что и Шаламов. Трудармия, как и любой концлагерь, никого не сделала лучше. Она могла только искалечить - физически, нравственно, духовно. Даже тех сильных духом людей, которых не удалось сломить в трудармии, она наградила тяжкими телесными недугами и подорванной психикой.

     Отца трудармия преждевременно состарила. После неё он заболел диабетом, который, в конце концов, свёл его в могилу. Те, кто знал отца до войны, говорили, что он и по характеру сильно изменился. На моей памяти отец был обычно молчалив и печален, часто уходил в себя. Его карие глаза будто выцвели, и казалось, что на них навсегда лёг отсвет тимшерских снегов.

     Какие цели преследовал изуверский режим, организуя трудармию как особый тип концлагерей? Чисто экономическая выгода от любых заведений ГУЛАГа весьма иллюзорна. (Единственный экономический резон существования сталинских лагерей, как справедливо отметил Солженицын, состоял в том, что без них некоторые виды работ оказались бы в тогдашних условиях попросту невыполнимыми.) Да и не могло Советское государство, создавая эти чудовищные фабрики смерти, иметь в виду в первую очередь экономические соображения. Последние всегда были для него лишь средством достижения и укрепления безраздельной власти над обществом. А столь амбициозная самоцель требовала, прежде всего, "воспитания нового человека" - в этом отношении насквозь лживая коммунистическая пропаганда возвещала святую правду.

     Трудармия должна была выдавать своих выживших узников сломленными, лишёнными лучших национальных и общечеловеческих качеств, пронизанными покорностью и страхом перед властью. Конечно, так получалось далеко не всегда, но ведь никто ещё не придумал стопроцентно действенного воспитательного средства. Что касается погибших, то они являлись для режима такими же отходами производства, как, скажем, шлак для металлургов.

     Точное число российских немцев, павших в эти ужасающие годы, едва ли будет когда-нибудь установлено. Но примерную цифру потерь несложно оценить по имеющейся статистике. По данным Землячества немцев из России (ФРГ), к началу войны в СССР проживало 1.553.000 немцев (не считая жителей территорий, захваченных Сталиным в 1939-40 годах). По оценке Землячества, примерно 100 тысяч из них, будучи во время войны вывезенными в Германию, избежали последующей депортации в СССР (70.000 остались в западных оккупационных зонах, а 30.000 сумели выехать за океан). Стало быть, численность, от которой нужно отталкиваться при сравнении с послевоенным периодом, составляет 1.450.000.

     В октябре 1946 года в стране было зарегистрировано 774.178 немцев-спецпоселенцев и 121.459 мобилизованных, итого - около 900.000. В данное число не попадает лишь небольшая доля немецкого населения. Это, прежде всего, - старики, часть женщин и дети, жившие до войны на Урале и к востоку от него, избежав тем самым выселения, и не попавшие в трудармию. Общая численность немецких жителей этой части СССР составляла перед войной примерно 270.000 человек.⁴⁴ По данным историка Н. Бугая, почти 120.000 из них были мобилизованы в трудармию, а с конца 1945 года постепенно переведены на положение спецпереселенцев. Следовательно, искомая категория насчитывает около 150.000, а число немцев к концу 1946 года можно приближённо оценить в 1.050.000.

     Данная цифра не включает узников тюрем и "обычных" (не трудармейских) лагерей. Известно, что перед войной тюрьмы и лагеря были густо заполнены российскими немцами, но с началом войны производились их массовые расстрелы. В конце и сразу после войны к выжившим узникам добавилась большая группа немцев, вывезенных из Европы. Многие из них, однако, не имели отношения к исследуемому вопросу, проживая в 1941 году на территориях, не входивших в состав СССР. Поскольку с учётом указанных факторов численность заключённых из числа российских немцев, скорее всего, ненамного изменилась за 1941-45 годы, можно полагать, что отсутствие данных по этой группе незначительно искажает общее число погибших.

     Учтя, наконец, прирост немецкого населения с мая 1945 года по октябрь 1946 года (приблизительно 20.000 при темпах роста 1,5% в год) и общую рождаемость в годы войны (порядка 30.000, если в год рождалось 5 человек на 1000 населения)⁴⁵, получаем, что российские немцы лишились за 4 самых чёрных года своей истории около 450.000 соплеменников - почти одной трети. Этот убийственный итог перекликается с выводом Б. Пинкуса о гибели 30% депортированных немцев СССР.

     Невозможно комментировать такие невообразимые цифры. Лучше всех сказал о том, что за ними стоит, пожалуй, А. Галич, который написал по другому поводу:

     Не солдатами - номерами
     Помирали мы, помирали...
     От Караганды по Нарым
     Вся земля - как один нарыв.

     Невольно вспоминается и песня о многострадальных белорусах, понёсших самые страшные потери на войне: "Каждый четвёртый - в битве с врагом..." Так в каких сражениях и во имя чего пал каждый третий немец приснопамятного СССР?

     Думаю, большевистское государство было не прочь истребить и всё своё немецкое население. Закончились бы, наконец, опостылевшие державные хлопоты о полной унификации этих вечно оригинальничающих европейских выродков. Чем более безлика толпа, тем, как известно, легче с ней управляться. Но часть немцев, увы, выжила. Пришлось изобретать для них очередное ярмо.

     Муки творчества продолжались недолго. Уже 8 января 1945 года появилось Постановление Совнаркома СССР № 35 "О правовом положении спецпереселенцев". Этот документ более 10 лет являлся, так сказать, нормой жизни наиболее свободных российских немцев - тех, кто не находился в трудармии и других местах за колючей проволокой.

     Сам термин "спецпереселенцы" насчитывал к тому времени уже полтора десятилетия и применялся сначала к "кулакам", затем к переселённым в 30-х годах нацменьшинствам, наконец, к жителям Прибалтики, изгнанным из родных мест после их аннексии Сталиным. С 1936 года переселенческое дело было передано из ведения Наркомзема в Переселенческий отдел НКВД и приняло открытый репрессивно-принудительный характер. Но такого размаха, как теперь, после поголовной депортации целых народов, спецпереселение ещё не знало.

     Если трудармия представляла собой новое издание рабства, то сменившую её систему уместно сравнить с худшими разновидностями крепостничества. Спецпереселенцы не имели права без разрешения комендатуры НКВД покидать зону, "обслуживаемую" ею, и должны были раз (а поначалу даже дважды) в месяц отмечаться у коменданта. К концу 40-х годов на территории СССР имелись 3.063 подобные комендатуры. В нашем Киселёвске создали, если не ошибаюсь, две зоны, и немецкие жители каждой из них не могли свободно посещать другую. Самовольная отлучка рассматривалась как побег и каралась в уголовном порядке. Главы семей спецпереселенцев обязаны были в течение 3-х дней сообщать в комендатуру обо всех изменениях в составе семьи (рождение, смерть и, разумеется, побег). Иначе говоря, их пытались превратить в павликов морозовых наоборот: отцов или матерей заставляли доносить на своих детей, а заодно и на остальных домочадцев.

     Побеги дисциплинированных немцев со спецпоселения, несмотря на все его тяготы, были редкостью. По официальным данным, на октябрь 1948 года в бегах находилось лишь 2,2% немцев, тогда как соответствующий средний показатель по всем категориям спецпоселенцев составлял 3,7%. Немцы опережали в этом отношении только безропотных калмыков. Да и куда бежать, если вся страна превратилась в огромную зону? Гораздо чаще (особенно после войны) в семьях спецпоселенцев наблюдалось пополнение - рождались новые обитатели зон, постепенно возвращались выжившие трудармейцы.

     Прибытие отца обернулось, насколько я знаю, не только огромной радостью, но и немалым потрясением. Через пять с лишним лет - и каких лет! - немцы с трудом узнавали своих невероятно постаревших и измождённых близких. Когда отца забирали в трудармию, моим сёстрам было соответственно четыре и полтора года. Эльвира, старшая из них, ждала отца и говорила, что ещё помнит его. Так это или нет, но она, более сдержанная по натуре, старалась не выдать своих чувств в присутствии незнакомого пожилого человека. А 7-летняя Эрика, видя чужого старика, подпоясанного "солдатским" ремнём, бежала от отца как от огня.

     У нас до сих пор хранится этот широкий кожаный ремень с металлической пряжкой, привезённый из трудармии. Помнится, отец умело правил на нём бритву. Куда труднее было выправить искалеченные судьбы российских немцев, едва начавших приходить в себя. Тем более, что Советское государство всё никак не оставляло их своими палаческими заботами.

     Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года устанавливалось, что немцы, как и другие депортированные народы СССР, выселены навечно. За попытку самовольно покинуть предписанные места поселения им было обещано по 20 лет каторжных работ. Подобные дела поручалось рассматривать всё тому же длиннорукому и беспощадному ОСО.

     После раскулачивания это первый случай массового бессрочного выселения. Примечательно и то, что каторга была специально введена Сталиным в 1943 году, чтобы карать "фашистских убийц" и их пособников. К каторжным работам на срок от 15 лет и более приговаривали военно-полевые суды. Ну как было удержаться от распространения этих драконовских мер на "народы-пособники"?!

     Мне приходилось слышать, что данный акт был, якобы, воспринят российскими немцами куда более болезненно, чем даже указ о выселении. Я не могу это подтвердить. Не припомню, чтобы у нас дома хоть раз говорили об указе 1948 года. Думается, те немцы, которые в 1941 году питали какие-то иллюзии касательно своих жизненных перспектив, за 7 неописуемо страшных лет уже в значительной мере от них избавились. Да и в реальном положении нашего народа новый людоедский акт, подписанный сменившим М. Калинина Н. Шверником⁴⁶, мало что менял. И всё же гнетущее воздействие указа на немцев, узнавших об очередном "благодеянии" до боли (точнее говоря: до нестерпимой боли) родной Советской власти, вполне понятно. Редко что так потрясает людей, как слово "навечно". Тем паче, если оно вдруг фигурирует в официальном документе, который определяет их дальнейшую судьбу. Смысл указа 1948 года, на мой взгляд, кристально ясен: боевитому вождю и его разбойной дружине были по-прежнему позарез необходимы народы-враги. Не берусь укорять за это тогдашних власть имущих. С таким же успехом можно гневно клеймить волка, пожирающего всё новых и новых овечек.

     Пожалуй, наиболее пикантным аспектом данного указа является то обстоятельство, что через две недели после его принятия ООН утвердила и провозгласила Всеобщую Декларацию прав человека. Сталинская клика отреагировала по обыкновению двусмысленно: СССР и его сателлиты воздержались при голосовании, однако не решились выступить против, бросив прямой вызов мировому сообществу. Но при этом, на фоне своей привычной болтовни о переходе "из царства необходимости в царство свободы", кремлёвские бонзы ничтоже сумняшеся наплевали на призыв организации, в которой так рвались играть первую скрипку: наделить каждого человека всеми правами и свободами независимо от национального происхождения, обеспечив право на равную защиту от какой бы то ни было дискриминации. На примере Вышинского и Деканозова Сталин наглядно показал, что в его государстве палачам доступно очень многое - вплоть до дипломатической карьеры. Но разделение труда между ведомствами иностранных и внутренних дел, тем не менее, сохранялось: одни трепали языками, другие делали дело.

     Указ 1948 года - отнюдь не изолированное явление. Именно в это время ссылка приобрела, по словам Солженицына, "новое государственное значение свалки - того резервуара, куда сваливаются отходы Архипелага, чтобы никогда уже не выбраться в метрополию". Что касается судьбы российских немцев, то она, помимо всего прочего, в очередной раз испытала пагубное влияние международного климата - резкого ухудшения отношений СССР с бывшими союзниками по поводу дележа поверженной Германии, следствием чего явился Берлинский кризис, спровоцированный Сталиным именно в 1948 году.

     Система спецпоселения приобрела чудовищные масштабы. К началу 1954 года на учёте МВД находилось более 2,7 миллионов спецпоселенцев, из них 1,24 миллиона немцев. В одной нашей Кемеровской области в 1951 году насчитывалось более 145 тысяч спецпоселенцев, почти 43% которых составляли немцы. Впрочем, - это смотря как считать. Солженицын с полным основанием писал о депортированных народах: "Едут не только все возрасты и оба пола: едут и те, кто во чреве - и они уже сосланы тем же Указом. Едут и те, кто ещё не зачат: ибо суждено им быть зачатыми под дланью того же Указа, и от самого дня рождения (...) они уже будут спецпереселенцы, уже будут сосланы навечно".

     А теперь наиболее сногсшибательные, на мой взгляд, цифры: в 1949 году среди немецких спецпоселенцев СССР имелось 2415 членов и 458 кандидатов в члены ВКП(б). Удивляет, конечно, не низкий уровень партийности, который всегда был характерен для российских немцев.⁴⁷ Гораздо поразительней то, что люди, превращённые по воле партии в изгоев, вообще могли находиться в её славных рядах. Признаться, мне, выросшему в сугубо беспартийной среде, психологическая сторона этого феномена никогда не была ясна до конца.

     Отец, продолжавший после возвращения из трудармии работать бухгалтером, должен был ездить с отчётами в соседний Прокопьевск, сопровождаемый вооружённым сотрудником органов. Отцу было не привыкать ходить под пистолетом, и он не обращал на это "неудобство" особого внимания. А вот одного из конвоировавших его охранников, так и не сумевшего освоиться с нормами ГУЛАГа, подобная ситуация, похоже, тяготила. По рассказам отца, тот явно манкировал своими обязанностями. Довезя подконвойного до определённого пункта, сотрудник договаривался с отцом о времени и месте встречи для организованного следования назад, а сам удалялся восвояси. Столь преступного разгильдяйства со стороны беспощадных органов и представить нельзя было, к примеру, в 37-м. Но наступили другие времена, и тоталитарная система в классическом сталинском варианте стала ощутимо трещать по швам.

     Тем не менее, российские немцы продолжали регулярно отмечаться в комендатуре. Здесь бывало людно. Помимо немцев переклички должны были посещать и другие категории депортированных. В Киселёвске находилось немало высланных из Западной Украины так называемых бандеровцев или, выражаясь официальным языком, "оуновцев". Эта категория спецпоселенцев занимала в нашей области второе место после немцев. Украинцы не говорили по-русски и, по словам матери, приветствовали собратьев по несчастью возгласом: "Пана нема?" Под паном имелся в виду, конечно, не Господь Бог, а его зональный наместник - всесильный комендант.

     Трудно сказать, сколь долго могли бы ещё повторяться подобные сцены, не прерви Всевышний затянувшиеся земные деяния самого Начальника Социалистического Лагеря. Российские немцы, как правило, не склонны говорить о Сталине. В отношении нашего обер-палача мы, не подозревая того, переняли обычай, описанный в поэме Е. Евтушенко "Фуку" применительно к южноамериканским индейцам, - негласный запрет на произношение имени. Видимо, поэтому мне доводилось слышать от своих соплеменников очень немного рассказов о смерти тирана. Насколько я знаю, мои близкие отнеслись к этому немыслимому событию со смешанным чувством облегчения и тревоги. Я не оговорился - именно тревоги, ибо никто не мог знать, не принесут ли политические потрясения, неизбежные при смене правителей, новых бед и страданий нашему народу.

     К своему стыду, я оказался среди немногих российских немцев, оплакавших Сталина. В день похорон мать пошла со мной к русской соседке, послушать трансляцию с погребальной церемонии (у нас дома в то время ещё не было радиоприемника). Под впечатлением от душераздирающей траурной музыки, надрывных гудков фабрик, заводов и транспортных средств, залпов прощального артиллерийского салюта, всхлипываний присутствующих я не выдержал и разревелся. Не могу с точностью сказать, действительно ли я в свои неполные два года смутно запомнил этот конфузный момент или просто слышал о нем впоследствии от матери. А вот сообщение о казни Берии помню достаточно отчетливо. 24 декабря 1953 года мы уже собрались, было, по обыкновению рассесться около рождественской ёлки, как вдруг наш новоприобретённый приемник "Москвич" сообщил еще одну ошеломляющую новость. Взрослых пришлось долго возвращать к праздничному настроению, а я никак не мог понять, почему слова человека, каким-то образом умудрившегося залезть в маленький радиоящик, показались им важнее нашей замечательной ёлки с её чудесными украшениями и соблазнительными подарками.

     Запомнились мне и треволнения, связанные со спецкомендатурой, точнее говоря, - семейные дебаты летом 1955 года по поводу дальнейшей учёбы старшей сестры. Она с отличием закончила школу. Однако, придравшись к ошибке в выпускном сочинении, её лишили не только золотой, но и серебряной медали, которую она в любом случае заслуживала. Директор школы сказал без обиняков: "Она немка и всё равно никуда не поступит". Но у нас дома решили иначе и собрались отправить сестру в Сталинский (ныне Новокузнецкий) пединститут. По тем временам это был крайне необычный шаг: российские немцы практически не обучались в вузах уже полтора десятилетия. Сначала предстояло решить вопрос с комендатурой. Не получив её согласия, сестра не смогла бы не то что учиться в Сталинске, но и просто поехать туда. Комендант, в отличие от директора школы, шагал строго в ногу со временем и дал "добро". Сестра стала первой студенткой в нашей семье.

     А 13 декабря 1955 года был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР о снятии немцев с учёта спецпоселения и их освобождении из-под административного надзора МВД. Этот документ, несомненно, связан с состоявшейся тремя месяцами ранее первой встречей в верхах между СССР и ФРГ. Хотя Землячество немцев из России снабдило германскую делегацию материалами о положении российских немцев, в ходе визита в Москву Федерального канцлера К. Аденауэра эта проблема напрямую не затрагивалась. Во всяком случае, ни в официальных сообщениях, ни в обширных мемуарах Аденауэра ничего не сказано на сей счёт. Однако канцлер настойчиво ставил перед советским руководством вопрос о "задерживаемых лицах", имея в виду не только оставшихся военнопленных, но и российских немцев, получивших германское гражданство, насильственно возвращённых в СССР и желающих выехать в ФРГ. И после его поездки немцы первыми из репрессированных народов удостоились освобождения от спецпоселения, а в 1958-59 годах были заключены соглашения между двумя странами о воссоединении семей - сначала по линии Красного Креста, а затем и на межправительственном уровне.

     В связи с вышеназванным указом в Кемеровской области произошла почти детективная история. Как и большинство официальных документов по нашей национальной проблематике, он не подлежал опубликованию в открытой печати. С его содержанием немцев должны были знакомить надзиравшие за ними коменданты. Однако две работницы прокопьевского суда, спеша порадовать своих немецких соседей, скопировали и передали им текст, полученный по ведомственным каналам. Так он попал в руки знакомого моих родителей Г. Дизендорфа. Тот, в свою очередь, стал сам копировать долгожданный акт и распространять его среди немцев, пока 14 января 1956 года его не застукала за запретным занятием милиция.

     Через две недели начальник областного Управления МВД подробно изложил этот захватывающий сюжет в письме на имя первого секретаря обкома КПСС(!), а спустя ещё несколько месяцев органы юстиции доложили в обком, что провинившимся работницам вкатили по строгачу. О наказании их немецкого подельника не сообщалось.

     Не берусь сказать, слышали ли об этом деле родители. Я узнал о нём совсем недавно, после обнародования ряда секретных документов о кипучей деятельности нашего бывшего обкома.

     На первый взгляд, ситуация совершенно абсурдна. Высокопоставленные должностные лица тратят массу сил и времени на преследование людей, которые всего-навсего распространяют официальный законодательный акт. При этом "крамольный" документ не только не предусматривает привычных новых репрессий, а, напротив, облегчает положение целой национальной группы, обездоленной государством. И всё это происходит уже в сравнительно либеральные хрущёвские времена. Так что же, власти устыдились собственной доброты?

     Мне представляется, что данный инцидент уходит корнями в глубоко поразившую советское общество шпиономанию, отнюдь не исчезнувшую вместе со Сталиным, её главнейшим носителем. В результате засекречивалось всё и вся, зачастую безо всякой необходимости. В то же время надо признать, что у авторов указа 1955 года имелись определённые основания утаивать его текст от тех, кого он, казалось, должен был облагодетельствовать. Ведь в нём недвусмысленно подчёркивалось, что снятие немцев со спецучёта не влечёт за собой возвращения им имущества, конфискованного при выселении, и они по-прежнему лишены права проживать в местах, откуда были депортированы.

     Попутно с пресечением нежелательного настроя среди российских немцев власти принялись их шантажировать, кощунственно выдавая вынужденную реакцию подневольных людей за свободное волеизъявление. 10 апреля 1956 года министр внутренних дел СССР Н. Дудоров доложил в этой связи в ЦК КПСС, что подавляющее большинство немцев, снятых со спецучёта, "выражая чувство глубокого удовлетворения и благодарности Коммунистической партии и Советскому правительству за проявленную о них заботу, заявило о своём желании оставаться жить и работать на прежних участках и обязуется ответить на принятое решение о снятии с учёта спецпоселения безупречным трудом в колхозах, совхозах и на предприятиях".⁴⁸

     Думаю, этот бесподобный образчик тоталитарного новояза настолько красноречив сам по себе, что не требует комментариев. Хочу лишь отметить, что, по данным министра, в Кемеровской области "желающих" остаться оказалось аж 90%! Скорее всего, эта внушительная цифра - "липа" чистейшей воды. Я не слышал от родителей, заставляли ли их при снятии со спецучёта давать "подписки о невыезде". Но если бы власти действительно стремились заполучить такие заявления в массовом порядке, то чего им стоило довести требуемый показатель до привычных 100%?

     Как бы там ни было, в течение 1956 года российские немцы перестали быть спецпоселенцами. Самая тяжкая эпоха в истории нашего народа наконец-то завершилась.

---

     Надеюсь, читатель поймёт, почему в книге появились две предыдущих главы. Затронутые в них события, охватившие четыре долгих десятилетия XX века, сыграли в судьбе российско-немецкого этноса поистине роковую роль. За этот период были в корне подорваны сами основы существования нашего народа, он целенаправленно и методично подвергался сначала обработке в "классовой" мясорубке, а затем геноциду по национальному признаку.

     Именно на почве страстного стремления российских немцев преодолеть причинённые им немыслимые злодеяния, восстановить поруганную властями справедливость возникло и действует наше национальное движение. Уже поэтому ни один его историк не может пройти мимо прослеженных мной катаклизмов.

     Пытаясь рассказать о них, я не счёл возможным ограничиться текстами и анализом соответствующих документов. Это разрушило бы канву моей книги, основанную на повествовании о конкретных событиях и жизни реальных людей.

     Непосвящённому читателю содержание этих глав может показаться слишком односторонним, сконцентрированным лишь на драматичных моментах. Разумеется, в судьбах моих близких, как и других российских немцев, даже в тот ужасный период были и светлые эпизоды. На фоне национальной катастрофы текла, как ни странно, простая будничная жизнь с её нехитрыми радостями и заботами. Но я сознательно не касаюсь этой тематики. Как бы ни складывался быт, не он определяет положение и жизненные перспективы народа как целого.

     Описанный период, безусловно, неоднороден. Отец - и, конечно, не только он - всегда выделял в позитивном смысле времена НЭПа. Он с удивлением вспоминал, как быстро встала на ноги после провозглашения НЭПа экономика Области немцев Поволжья, и с уважением отзывался в данной связи о государственном уме Ленина. Эта позиция поразительно напоминает позднейшие сочинения "прорабов перестройки". К сожалению, она умалчивает о главном: не являлся ли НЭП вынужденным экспромтом в попытке выйти из тупика, куда завела страну сама большевистская диктатура? Ленин, как правило, называл НЭП временным отступлением. Так оно и получилось. Эта политика обернулась лишь мимолётным послаблением, в том числе и для российских немцев.

     Когда говорят о судьбе определённых людей, неизбежен вопрос, насколько она типична. При всей драматичности услышанных мной рассказов я далёк от мысли, что именно нашей семье пришлось пройти сквозь самые тяжкие испытания. Те, на чью долю они выпали, практически все погибли. Поэтому воспоминания оставшихся в живых едва ли могут отразить весь трагизм пережитых ими событий.

     С другой стороны, мои близкие - вполне обычные российские немцы. Они не принадлежали к наиболее бедствовавшим слоям, но были не менее далеки от власти и богатства. Их родной Марксштадт являлся до войны самым крупным из населённых пунктов СССР, большинство жителей которых составляли немцы. В 1926 году в городе проживало 12.457 человек. 11.260 (более 90%) из них были немцами. При этом он по условиям жизни и даже по величине не так уж отличался от окрестных немецких сёл. Немалую часть его обитателей составляли те же крестьяне, работавшие за городом. Попав в Сибирь и трудармию, родственники вновь оказались в местах самого массового скопления российских немцев. Поэтому мне представляется, что их жизненные перипетии в значительной мере отражают судьбу нашего народа.

     Многие поколения правителей России и СССР пытались вытравить из него историческую память и, увы, немалого достигли. Манкуртизм пустил среди моих соплеменников глубокие ядовитые корни. Но до конца превратить нас в беспамятное быдло оказалось не так-то просто. Есть особого рода память - та самая, о которой столь пронзительно сказал поэт: "О память сердца! ты сильней рассудка памяти печальной..."

     Мне грех жаловаться на память. Однако у меня, как и у моих близких, она далеко не феноменальна. И я, конечно же, мог запамятовать их рассказы о горестной и трагичной судьбе российских немцев, как успел забыть многое другое. Тем более что мне пришлось всё это слышать несколько десятков лет назад. Но бесхитростные повествования родных глубоко запали мне в сердце, и их уже ничем оттуда не вытравить. А в последние годы я стал бывать в Марксе, где мои предки жили в течение целой исторической эпохи - примерно 175 лет. Здесь, на улице Рабочей, сохранились дома отца, дедов и даже прадедов. И теперь то, что я слышал от близких в детстве, обрело для меня как бы новую жизнь.

     Учитывая основную тему своей книги, не могу не добавить к сказанному, что эта улица (называвшаяся до 1917 года, насколько я знаю, Waagestra?e - "Весовая") явилась по загадочной причине уникальным рассадником кадров национального движения российских немцев. В тех же двух её соседних кварталах, где стоят дома всех перечисленных моих предков, жило до войны, по меньшей мере, 5(!) известных наших активистов: Герман Арнгольд - председатель Союза немцев Республики Башкортостан "Видергебурт", Гуго Шауфлер - бывший председатель Республиканского общества немцев Крыма, Элеонора Гердт - одна из зачинательниц движения в Поволжье, руководитель Марксовского немецкого культурного центра, Виктор Пауль - бывший председатель Кемеровского городского общества "Видергебурт", ныне живущий в ФРГ, Роберт Вейлерт - художник-график, активист движения из Москвы, также переехавший в Германию. Недавно я узнал от Г. Арнгольда, соседа моего отца и дяди Густава по родине, что он и в трудармии оказался в одном лагере с ними.

---

³⁶ К началу 30-х годов в СССР имелось полтора десятка немецких районов и около 550 сельсоветов.

³⁷ В этой связи достаточно напомнить слова Сталина, изречённые незадолго до развязывания массовых репрессий в отношении многих неугодных ему народов: "Не бывало и не может быть случая, чтобы кто-либо мог стать в СССР объектом преследования из-за его национального происхождения".

³⁸ Отмечу хотя бы, сколь нелегко было объяснить невежественным сталинским опричникам, как с первого взгляда разглядеть в крестьянине "кулака".

³⁹ В буквальном обратном переводе с немецкого того текста, который слышали и читали мои родственники, она звучит именно так. Формулировка русского оригинала чуть умеренней - "тысячи и десятки тысяч...".

⁴⁰ Как ни странно, основополагающий акт от 26 августа до сих пор не фигурирует среди отменённых ни в одном официальном документе.

⁴¹ Имеются, правда, и свидетельства о более ранних сроках выселения, в частности, о депортации 3.000 немцев из АССР НП ещё в начале войны, ^то, на мой взгляд, вполне возможно - тем более, что решение о выселении принималось в несколько этапов и, судя по всему, готовилось заблаговременно.

⁴² После XX съезда КПСС, когда власти демонстрировали "восстановление социалистической законности", он оказался среди немногих коллег по заплечному ремеслу, угодивших за решётку.

⁴³ Писатель В. Войнович, мальчишкой встретивший воину в Запорожье, вспоминал об аналогичных слухах вокруг тамошних немецких колонистов.

⁴⁴ Оценка Б. Пинкуса, по которой их насчитывалось около полумиллиона, основана на явном недоразумении. Она совершенно не согласуется с итогами переписи населения 1939 года. Между тем с этого момента и до начала войны немцы в массовом порядке на восток не переселялись.

⁴⁵ Для сравнения: по данным Б. Пинкуса, в тяжелейший период 1918-26 годов темпы роста немецкого населения СССР находились на уровне 1,8% в год, а в 1927 году рождаемость среди немецких жителей европейской части страны составила 51,6 человек на 1000.

⁴⁶ Кстати говоря, - близким знакомым моего упомянутого свояка Генриха Альберта.

⁴⁷ Даже в АССР НП, где немцы составляли две трети населения, их доля в численности членов ВКП(б) насчитывала лишь от четверти до половины. А к началу горбачёвской "перестройки" удельный вес партийных немцев был почта вдвое ниже среднего по стране.

⁴⁸ Этот деятель отличился в те годы и в другом отношении: он пришёл к сногсшибательному выводу, что "создание автономии для немцев сейчас, когда они рассеяны по всему Советскому Союзу, было бы делом формальным". Если перевести эту фразу на нормальный человеческий язык, то получится буквально следующее: АССР НП ликвидирована, её немецкие жители разогнаны, а посему она не заслуживает восстановления. Ознакомившись с выступлениями противников Республики на Волге, можно без труда убедиться, что через 40 лет после Дудорова их "аргументация" осталась практически на том же уровне.

---

Публикуется по: Дизендорф В. Ф. Прощальный взлёт. Судьбы российских немцев и наше национальное движение / Книга I. От национальной катастрофы - к попытке возрождения. - М., 1997, с. 95-138.